Игорь ЖДАНОВ (1937-2005)
* * *
Давно волненья нет в помине,
Лишь озаренья да тоска...
Шипит, пузырится в камине
Сырая старая доска.
В который раз встречаю вечер,
И ночь надвинулась в упор:
Всем заплатил бы - только нечем
Отсрочить общий приговор.
Во тьме посвечивают искры,
Поленья черти ворошат,
И вспышки, трепетны и быстры,
Перед глазами мельтешат.
Игра в пятнашки или прятки
Под свист, под шорох и пальбу,
Зигзаг - и вылет без оглядки
Струёй сиреневой в трубу.
Уходит жизнь, чадя и тая,
Вся, до последнего витка, -
И я за нею наблюдаю
Как за чужой, издалека.
Жданов Игорь Николаевич. [Россия, Московская область, Москва]
(род. 14.08.1937, ум. 15.12.2005)
[Автор стихов (поэт), Жанр: народная (дворовая) песня]
Жданов Игорь Николаевич родился 14 августа 1937 года в д. Малое Сытьково Московской области. Жил в Москве. Скончался 15 декабря 2005 года...
Окончил Ленинградское Нахимовское училище, Московский Литературный институт имени Горького.
После института работал в "Комсомольской правде" — в отделе писем. С 1960 года — главный редактор отдела советской русской прозы издательства "Советский писатель". Много выступал со своими стихами от Бюро пропаганды, имел огромный успех и известность по всей стране. На своих выступлениях Жданов позволял себе отстаивать правоту, заступался за Есенина, Пастернак, Корнилова.
В 1965 году песня на его стихи "Тайга" заняла 3 место в Риге на конкурсе походной песни. Эту и другую песню — "Заварен круто дымный чай" — в 70-80 годы знал любой геолог. Песня "Мой поезд" вышла на мягкой пластинке фирмы "Горизонт" в 1972 году.
Непартийный, скандальный и издевательски независимый Игорь Жданов, он публично оскорбил директора издательства "Советский писатель" Лисючевского, — обвинил его в причастности к убийству поэта Бориса Корнилова.
С той поры его перестали издавать и ему ничего не оставалось, как заняться переводами. Во многие сборники поэтов из братских республик — по договоренности с авторами — он вставлял свои стихи. Его переводы с греческого поэта — классика Кавафиса — считаются лучшими.
Отработав 27 лет в должности старшего редактора, Игорь Жданов крупно погорел в 1983 году из-за романа талантливого прозаика Владимира Краковского. Роман не пускали, Жданов отстаивал, роман все же вышел. Нашли в тексте что-то антисоветское, началась травля. Жданов тут же был переведен в младшие редакторы с понижением зарплаты. Но он гордый. Ушел. С тех пор жил на даче в Загорянке. Написал за это время много прекрасных стихов.
1990
Какой - поэт, мужчина!.. Вот такой!..
Екатерина Жданова
Галина Лебедева. Воспоминания.
Счастлив тем, что целовал я женщин,
Мял цветы, валялся на траве,
И зверьё, как братьев наших меньших,
Никогда не бил по голове.
Эти есенинские строчки Жданов повторял часто, будто сам их написал, настолько они точно отражали его отношения с теми, кого он больше всего любил и жалел.
Он любил нравиться. Знал, что стихи его покоряли сердца тех, кто их слушал. И, благодарный за понимание, внимание им и очарованность ими, сам готов был на ответные безумства.
В нашем доме практически не запирались двери. Те, кто любил стихи Жданова, становились своими сразу и надолго.
Рабочий день его обычно начинался после обеда. К этому времени он приезжал в издательство «Советский писатель». Там его ждали авторы, судьба которых была в его редакторских руках. И обсуждение проблем с изданием или работой над рукописью почти всегда к концу дня перемещалась в ЦДЛ, который очень удобно располагался на этой же Поварской улице, тогда Воровского, стоило выйти за ворота и свернуть налево.
В пивном зале, где на стенах красовались автографы и афоризмы литературных ассов и корифеев, всегда были «свои», здесь читались стихи, завязывались знакомства, передавались из уст в уста новости, сплетни, словом, гудела лит.тусовка. Сдвигались столики, когда было было особенно интересно многим то, о чем спорили двое-трое. Подсаживались, выставлялись новые бокалы с пивом, чашечки с кофе. И где-то близко к ночи неумолимая Эстезия – дама-вышибала – настойчиво подвигала к двери неуёмных поэтов, которые выясняли, кто гений, а кто не гений.
Жданову было хорошо – он садился на мотоцикл. Тогда у него была Паннония и, приладив портфель с рукописями к багажнику, а то и прихватив с собой поддатого седока, рулил домой. В 70 годах это был 2-й Обыденский переулок, дом рядом с Обыденной церковью Ильи Пророка в Зачатьевском переулке. Чаще всего таким седоком был Игорь Ринк. Поэт, гитарист, человек бесконечно любящий стихи, роковые романсы и военную романтику. Мы были все просто уверены, что в годы войны он был кем-то в роде Штирлица. Вполне возможно, что так оно и было.
Когда Союз писателей наконец-то расщедрился и выделил нашей семье - Жданову, мне и двум нашим дочкам - трехкомнатную квартиру в Гольяново, мотоцикл ему был особенно кстати.
Тогда почитатели его музы приезжали с ним, а то и своим ходом, и ЦДЛ-овские посиделки переносились на природу – в дремучие лопухи вокруг Гольяновского пруда. Засидевшись заполночь, очередной поклонник таланта пристраивался на ночлег в кабинете Игоря, чаще всего в уголке, на полу на дублёнке в обнимку с Кутей.
Пес неизменно устраивался в ногах у дрыхнущего врастяжку начинающего, а то и уже известного автора. И пока они так уютно спали, Жданов, разгоняя хмель крепким чаем, налегал на рукопись, которую нужно было сдать в срок.
Стихи он не «писал», а записывал. Сначала строчки появлялись на коробках от «Примы», на уголках газет, в записной книжке. Мучительного сидения за столом и работы как таковой не было. Он ходил, ритмично гудел что-то себе под нос, потом прыгал к столу и буквально застигнутый потоком рифм и строчек, хватал перо и быстро набрасывал фразы. Это вдохновение могло застать его в самый неожиданный момент. Ну, например, в процессе бритья. С одной намыленной щекой он мог быстро-быстро записывать строчки тут же нашарив огрызок карандаша и какой-нибудь конверт. Потом проходило какое-то время и эдак часа в 3-4 ночи он будил меня: «Слушай!» и выдавал новое стихотворение.
Чаще всего это было здорово. Тогда какой уж тут сон! Крепкий чай, потом ещё чтение. Уже с придирками. И если до меня что-то не доходило, или он упирался и не соглашался с моей критикой, то спор мог разбудить соседей, которые стучали щеткой в потолок.
КУТЯ
Г.Л.
Кутя был замечательный пес. Сын маленькой пушистой терьерши Пуньки и большого черного ньюфаундленда, он фантастическим образом сочетал в себе очарование и игривость матери и основательность и симпатичность отца. Его, новорожденного уже собирались утопить в бочке хозяйка дачи, которую мы снимали в тот год к Загорянке.
- жалеть-то вы все мастера! Оправдывалась тётка, вот и берите его!Жданов просто выхватил щенка у неё из рук. И сунул мне: держи, посади себе за пазуху. Берём! Мы были на мотоцикле и через час, в нашей московской квартире в Обыденском переулке уже спал на письменном столе под лампой чёрненький Кутька.
Вырос он с папу своего ростом и отличался удивительно добрым характером. Однажды к нам в комнату через раскрытое в палисадник окно,(а жили мы на антресольном этаже) влез поэт Витя Парфентьев. Не застав нас дома он взял с книжной полки несколько нужных ему томиков и оставив записку типа: взял то-то ти то-то верну тогда-то. Парф.
Он спокойно вышел через дверь. Потом он нам рассказал, что Кутька спал в кресле, когда он возник в окне, и вместо того, чтобы облаять его, когда он спрыгнул на пол, дружески поставил ему лапы на грудь и облизал физиономию. Просто Кутя узнал своего.
Кутя разбирался в поэзии. Когда читали хорошие стихи: Есенина, Гумилева, Пушкина, - он блаженно закрывал глаза и как бы прислушивался. Но стоило прочесть какую-нибудь ахинею, как он начинал выть, крутить башкой и чихать. Он пел. «Полонез Огинского», «Степь да степь кругом»,
Томные романсы- мотив этих вещей Кутя узнавал сразу и подвывал часто почти точно попадая в ноту.
В доме нашем всегда были котята, брошенные кошками, щенки, которых не разрешили мамы, черепахи, которых тоже сначала разрешили, а потом запретили. Дети-друзья наших девчонок Кати и Маши,- все это зверьё – ужей, стрижей и ёжиков- тащили в наш дом, зная, что здесь разрешат.
Игорь Николаевич как Айболит лечил, кормил, согревал в старом треухе новорожденных котят, возился с ними, изобретая способы выкармливания из пипетки, словом, был «уссатым нянем», как он себя, шутя, называл.
Однажды притащили разбитую вдребезги черепаху. Она упала у кого-то с балкона на асфальт, панцирь раскололся на части, но она работала лапами. Игорь разложил ее на полотенце и пинцетом выровнял запавшие внутрь осколки, потом намазал клеем БФ бинты и крепко стянув, забинтовал, создав таким образом крепкий новый панцирь. Через месяц сняли повязки- все срослось. Но походочка, конечно, у Черепаха, -это был мальчик- осталась флотской: он как бы заикался находу, чересчур высоко задирая переднюю лапу и как бы салютуя.
Вообще в характере Жданова была какая-то удивительная отзывчивость на чужое горе. Будь то пьяница, уснувший в холодную ночь на тротуаре или заблудившаяся чудоковатая старушка, которая забыла свой адрес – не мог пройти мимо, помогал и «братьям нашим меньшим» и бедныи людям.
На даче в Загорянке, где он жил в последние годы и зимой и летом, у него было больше десятка кошек, не считая основной собаки и ее приходящих друзей. Кошки любили его преданно и верно. Они доверчиво рожали котят у него не диване, вместе смотрели с ним телевизор, сопровождали в походе в магазин и грели его по ночам. Всех он кормил: варил им кашу с рыбой или курятиной в двух большущих кастрюлях, звал по именам, разговаривал с ними и совершенно серьезно, как арсеньевский Дерсу Узала утврждал, что они такие же люди как мы, «Толька рубашка другой». Когда пропадал какой-нибудь кот, загулявший в Загорянских переулочках, или погибал прижившийся пёс, переживал сильно, как очень большую утрату.
МОТОЦИКЛЫ
«Пижонил, водил мотоциклы
И к девушкам лазил в окно»
Мотоцикл- это свобода. Это возможность вырваться за пределы города, быта, семейных обязанностей и всего того, что делает жизнь тяжёлой нудной обыденностью.
Водил уверенно, лихо. В городе осторожней, чем на загородной трассе. Там прибавлял скорости, и когда все гудело и ветром слизывало слёзы с висков, возникало чувство полёта и восторга.
Седоков делил на тех кто сидит сзади, как мешок картошки, а то и похуже, и тех, кто как влитой. С ними легко. Мне сделал однажды комплимент – «я тебя вообще не чувствую. Даже забываю, что еду не один».
Мне казалось, что и в жизни, он, как бы не чувствовал меня. Вот и догадайся, хорошо это или плохо.
КОЛЕСНИКОВ
Мотоциклы- это прежде всего Колесников. Олег безусловно талантливый во всем, что имеет отношение к моторам, колёсам, рулям, крыльям и т.п.Но почему-то такие люди не считают это одаренностью. Им хочется чего-то такого утонченного, чего-то возвышенного, не понятно, чего, но чтобы было красиво. Чего у них у самих не было. Они начинают писать. Стихи, рецензии, рассказы… Мучаются, не понимают, как это у кого-то выходит, а у них нет. И это не дает им покоя. Да творческий ты, творческий человек! Только не перо твое призвание, а кувалдометр. Вот тогда Игорь и написал:
Не рвитесь, мальчики, в поэты:
Удача эта тяжела.
Ходите лучше в оперетту,
Простые делайте дела.
Не надо рисковать собою:
Какого, собственно, рожна?
Для «Метрополя»
и «Савоя»
Другая музыка нужна.
Мы – горемыки и артисты-
Вам наготовили красот:
Стихов хороших –
лет на триста,
А прозы – даже на пятьсот.
У времени крутые сдвиги;
Нас дети памятью почтут,
А подрастут –
и наши книги
Совсем по- новому прочтут.
Перекроят,
переиначат,
Сведут начала и концы
И цены новые назначат,
Каких не ведали отцы.
Мы не заботимся об этом
Под ношей нашего горба,
Но нам зачтется:
мы – поэты,
А это все-таки судьба.
Однажды мы с Ждановым, промчавшись на мотоцикле по Волоколамскому шоссе с ветерком, решили сократить путь, минуя шоссе, и проскочить по краю Осташковского водохранилища, по песочку. Но песочек оказался вязким и мы сели по самые глушители. Все. Но мир не без добрых людей. Вытащив с трудом мотоцикл, мы оставили его в сарае, тут же, не берегу, в доме парня-мотоциклиста, который с сочувствием отнесся к нашей беде.
- Поршень полетел, - сказал он, оценив ситуацию. Езжайте в Москву на поезде – здесь станция недалеко. А завтра возвращайтесь с машиной- заберете.
На другой день Игорь с Колесниковым приехали на место нашей аварии. Олег со своим кувалдометром- здоровенным молотком, которым забивают сваи. Прикинув, в чем дело, он одним точным ударом по шатуну выровнял его. В Москву они вернулись верхом на мотоцикле Жданова. Вот это класс!
Лошади находятся в конюшне, мотоциклы - в мотоциклюшне.
Мотоциклюшня была у Олега Колесникова под окном его дома.Здесь чинили, собирали из старых новые мотоциклы, пока не пересели на автомашины. Мимо просто так пройти и не остановиться нельзя. Привлекал всех прежде всего самолет, учебный, на котором в Чкаловском летают спортсмены. Колесников тоже был спортсменом. И лихим. Многообещающим. Но на каких-то международных соревнованиях по высшему пилотажу он, видимо, решил утереть нос соперникам, какжется американцу, мол знай наших, и так же как с места рывком мог поставить свой мотоцикл на заднее колесо, рванул со старта свечой вверх свой самолет. Его не поняли, сняли с соревнований. А жаль! Пришлось проститься с небом. Где уж и как он добыл потом самолет, может купил по сходной цене списанный? И он долго украшал лужайку среди сосен перед забором.
Другим товарищем по мотопробегам был тоже летчик. Вернее вертолетчик Валера Морозов. Он впервые появился на пороге нашей квартиры в Гольяново, согнувшись в три погибели, сломленный радикулитом. Так, сложившись домиком, он доковылял до дивана и спросил:
- У вас утюг есть?
- Есть.
Включи. Накрой меня ну вот хоть детским одеяльцем.
Зачем, я узнала уже потом, когда Валера попросил его прогладить, и под теплом утюга он медленно и блаженно улыбаясь, растянулся, принимая нормальное положение, носом вниз.
- Радикулит- болезнь летчиков,- всегда объяснял он, лежа хлебая из миски борщ, которая стояла у него перед носом на стуле. Но радикулит сразу проходит, стоит только сесть в кабину. Главное до нее добраться. У меня лично - всегда.
Морозов тоже был матер высшего пилотажа, но ушел из авиации и пересел на вертолет – зарплата была намного выше.
Морозов был талантливым философом. И часто учил меня жить. Например вот, говорил он, ругают тебя, а ты смотри на пуговку и считай в ней дырочки. И, главное, не обижайся, нервы береги, не огрызайся, не подбрасывай дровишек в костер он и потухнет. Или, не хочется тебе чего-нибудь делать, а ты начни и делай через силу, но не переставая, не заметишь, как втянешься и будешь делать быстро. Главное - начни и не останавливайся.
Стихи он слушал с каким-то веселым недоумением, будто каждый раз не понимая:
- Во дает! И как это у него здорово выходит. Как это?! - не мог он понять.
Талант его заключался еще и в удивительном чувстве русской образной речи. Особенно крепкого слова. Он матерился так виртуозно, так смешно, на первых порах я вылетала из комнаты с непривычки. Но не оценить это было нельзя. Все Ерофеевы просто отдыхают.
С талантливыми авторами у него складывалдись сразу же не то что приятельские, а чуть ли не братские отношения. Изаваться в те времена было очень сложно. И « опасные» рукописи как –то традиционно подсовывали Жданову. И он пробивал непроходимые вещи. Ценной выговоров, скандалов, трудных дипломатических переговоров в главной редакции и в дирекции. Был бы он членом партии – плакал бы его партбилет. Многое удавалось провести через « рогатины и препоны» цензуры и просто через строй трусов и дураков, коих было немало среди издательского чиновничества.
Пробивание книжки прозаика из Минска Бори Казанова мне запомнилось как авантюрный сериал. Боря был моряком, был зверобоем. Он всегда был в морских клешах с бляхой на животе, величиной с паспорт. Писал образно, да и темы были незаезженные, обвеянные солёным ветром странствий, с налетом мужской жёсткой романтики. Боря- эдакий кряжистый , краснощекий, губастый малый, обветренный, сильный, с маленькими медвежьими глазками. Привозил с собой запах копченой рыбы, рыбьего жира и здорового перегара. Пили, сидя за столом,сдвинув в сторону все лишнее, обсуждали, что оставить, что переставить в рукописи, как сделать так, чтобы обмануть цензоров и протолкнуть»антисоветчину». Так тогда называлось все, что выходило за рамки дозволенных параметров.
Жданов любил талантливых людей. И вовсе не обязательно, чтобы это были литературно-одаренные люди. Вокруг него всегда было много разного народа и очень часто это были люди обездоленные жизненными обстоятельствами, которым выпала горькая судьба.
Была среди поклонниц его таланта одна женщина с изуродованным лицом. Страшный ожог она скрывала низко спадавшей волной густых волос. Он как-то особенно внимательно и мягко с ней обходился. Когда я возревновала, Жданов сказал:» Ну и дура, у тебя есть я, а у нее никого. Ну, кто еще ей скажет, что она женщина и не хуже других, а даже кое в чем и лучше...» Попробуй здесь что-нибудь возразить. И вот к таким женщинам, у которых «никого», он относился с сочувствием, с пониманием.
